Рассказы

Последний подвиг шахтёра

 

Предновогодний вечер в доме Броднициных ничем не отличался от остальных вечеров, разве что детей Руслана спать не заставляла. Она отстучала о крыльцо снег с войлочных бурок и вошла в дом, запустив морозный дух. 

Печь в кухне мерцала новогодней ёлкой, треща бенгальскими огнями в поддувало, играла в гляделки с мишурой, свисающей с потолка. Дети, сидевшие за столом, разом повернули головы, глядя, как дымка, клубами окружавшая мать, осела и ласковым зверем проскользнула под стульями, холодной шерстью потёрлась об их ноги и тут же метнулась обратно.

— Холодно! — весело взвизгнула трёхлетняя Саша и взобралась на сидушку.

Оцинкованное ведро, полное угля, весило не больше дочки, но Руслана согнулась под тяжестью, пока несла его до маленькой сварной печки, никак не приспособленной под обычную растопку. Печь была газовая, но за неимением газа дверца с форсунками лежала в углу, а на её месте висела другая — по размеру не подходящая и навешанная временно. 

Данила спрыгнул и подскочил к матери. Руслана позволила семилетнему сыну помочь и подтолкнула его к стулу:

— Всё, всё, богатырь, кыш наверх. 

Она скинула ватник и заправила передник так, чтобы не выпачкать.

— Когда уж до нас трубы дотянут? — Женщина отложила с ведра все большие камни и высыпала уголь в жестяной таз. Выпрямившись, она потёрла костяшками поясницу и подвинула тарелку с размятым варёным картофелем Даниле. — Ешь давай, до Нового года ещё как до потопа! Санька вон всё слопала! Её клоун как на ладони. А твой где?

— Оливье хочу, — буркнул мальчик, обратив внимание на угольный отпечаток большого пальца, оставленный матерью на серебристо-голубой каёмке.

Руслана плеснула полковшика воды в таз, сжала губы и склонилась над россыпью окаменелостей, а Даня приоткрыл рот и навис над остывшими развалинами пюре. Перед обоими вздымались прибрежные скалы в момент отлива — чёрные с «Казахстанской» шахты и жёлтые с огорода. Саша тем временем слизывала последние песчинки с лица кривляющегося паяца. Даня макнул палец в масляное озерцо на дне картофельного кратера и капнул в неповторимый, почти ископаемый узор отпечатка. Угольная пыль приняла каплю, медузой сползла на дно, но не нарушила водоворот оттиска, лишь слегка обелила его чёткие границы. 

Трёхгранный совок в руках женщины уже завёл привычный мотив заевшей пластинки.

— Мам, а кто круче – моряк или шахтёр? — спросил Даня, дуя на стойкие завитки отпечатка. 

— Круче Дедушка Мороз! — выкрикнула Саша, нажимая на «эр». — Он подарки нам принёс!

— Круче всех те, у кого отопление централизованное и туалет в доме. — Руслана подцепила кочергой чугунные кольца и по очереди сдвинула их в сторону. Распалившиеся дрова под притоком воздуха загудели мощнее, вырвавшийся жар обласкал угловатые черты лица красным отсветом, отразился закатным заревом в её усталых глазах. 

— А у меня туалет в доме! Я крутая. — Саша деловито закачалась, бухаясь и бухаясь в стонущую спинку стула.

Руслана улыбнулась и глянула на сына. Даня так закатил глаза, что женщина вздрогнула, увидев сплошные белки, и тут же перекрестилась чёрным троеперстием.

— Вот стану шахтёром – найду кучу золота! — выпалил Даня сестре. — А ты будешь в цирке выступать! Сашка — клоуниха!

Девочка всхлипнула и тут же расплакалась.

— Молодец, сына, герой, — бросила упрёк женщина, укладывая в огонь камни.

Даня насупился, но протянул руку и погладил сестру по плечу.

— Не реви, а. Ты знаешь, клоунов по телеку показывают, их все любят! — Даня повернулся к матери. — Скажи, мам?

— Лучше уж клоуном быть. — Руслана замерла, глядя, как древние камни вступили в схватку с налетевшим со всех сторон пламенем — вечная битва, вытесняющая энергию. — Кто знает, какая цена отдана за наше тепло.

Руслана вздохнула, ловко заложила влажную угольную мешанку и поторопилась вернуть кольца на место под шипение вырывающегося пара.

— Моряк может совершить подвиг! — не унимался Даня. — А какой подвиг у шахтёра?

Руслана намылила руки. Пришлось долго шоркать их щёткой, борясь с усталостью выполненного долга. «Проще, конечно, накормить их праздничным ужином сейчас. Забраться под одеяло и выспаться, наконец. Когда ещё случай представится? Нет… Данюша так мечтал дождаться двенадцати, специально детское шампанское купила. Дурость, конечно… Часа на два хватит, потом на ночь ещё угля доложить надо… Саша уже глаза трёт… Подвиги шахтёров…» — прыгала она с мысли на мысль, которые текли всё медленнее, с позевотой, расслабляясь в уюте нарастающего тепла.

— Дань, я подремлю немного, за сестрой пригляди, пусть к печи не подходит, — наказала мать сыну.

— Не беспокойся, мам, иди, — серьёзно ответил Даня, надевая Саше самодельные кроличьи чуни. — Не егозь, Сашка, кому говорю!

Руслана, покачиваясь, вплыла в прохладную часть дома. Она ещё раз осмотрела безукоризненный праздничный стол, накрытый на троих: оливье, свекольная шуба, почти впитавшая майонез, бледное подобие мимозы, цыплёнок ждёт в духовке, задрав вверх лапы. Не найдя, к чему придраться, она стянула с длинных тёмных волос косынку, сняла ситцевый фартук, сбросила шлёпанцы и прилегла на диван. До Нового года оставалось три часа. Уже увлекаемая манящими глубинами, в полудрёме, она удовлетворённо отметила жёсткие, с ударной в пятку и часто шаркающие шаги, проследовавшие в спальню и Данькино «тсс!», оборвавшееся закрытием двери.

Вынырнула она с трудом. Грудь сдавливала тяжесть. А губы горели от чуждого поцелуя, который, как рыбацкая сеть, вытягивал её из омута сна. Ей не хотелось покидать то море безмятежности, в котором она растворилась. Лёгкие жгло всё сильнее, требуя кислорода. Инстинкт взял своё, и Руслана пробудилась, но сделать первый вдох никак не получалось. Она открыла глаза и увидела перед собой мужчину — огромного, тяжёлого, глядящего ей в душу. Она забилась под ним, как рыба, и он позволил ей вдохнуть, слегка отстранившись. Она попыталась оглядеть чужака, но не смогла оторвать взгляд от глаз — двух сигнальных буев среди молока тумана, и этого хватило. Мотор в груди зашпарил на «полный вперёд». 

— Бойся![1] — сказал владелец глаз и встал с неё. Угольно-чёрный с головы до пят, в некогда красной шахтёрской каске и молчаливым фонариком во лбу, он сверкнул белками, указал рукой в сторону кухни и развеялся по комнате, став частью удушливого угарного газа — невидимого и не обоняемого.

Женщина попыталась встать и тут же оказалась на полу. Сознание билось с плотью, пытаясь освободиться. Но адреналин страха успел разнестись по клеткам и дал сил на вторую попытку. Она встала, почти не контролируя ноги, вошла в детскую, попыталась разбудить сына, затем дочь. Даня отмахнулся, а Саша лишь тихо застонала. Мать подхватила детей и подгоняемая кем-то невидимым выскочила на улицу, словно спрыгнула с тонущего судна. Там, на холоде, Даня очнулся первым, затем заплакала Саша. Освобождая лёгкие и желудок от смерти, они втроём наблюдали, как из дома вышел шахтёр, включил фонарик и, махнув им на прощание, взмыл вверх, слившись с печным дымом, а затем разлетевшись сотнями огней салюта, одновременно взорвавших небо.

На снегу осталась пара угольных ёлочек от мужских горнорудных ботинок. 

А утром, разглядывая отпечатки, Данил Бродницин решил, кем станет. 

 

 

Все хотят единорогов

 

— Что это на тебе? Лошадь? — Я прищурилась и включила верхний свет в прихожей. На попе дочери болтался золотистый хвост.

— «Лошадь» — скажешь тоже… Единорог! — Катя взмахнула рыжей гривой и ловко спрятала её в морду-капюшон, натянув его до длиннющих ресниц. 

Только теперь я обратила внимание на белый рог посреди сиреневого лба. Сиреневый единорог! Плюшевый комбинезон походил на ростовую куклу, в которых принято пугать детей.

— Теперь видишь? — Она выжидающе смотрела на меня, пока мой мозг приходил в себя. 

Обычно так я смотрю на лабрадоршу, пока жду, когда та соизволит выполнить команду. Не дождавшись ответа, Катя схватила рюкзак-панду и направилась к выходу, не забыв демонстративно закатить глаза.

— Ты что, на работу так вырядилась? — дошло до меня.

— Ага! 

— К тебе… кто-нибудь пристанет в таком виде!

— Здорово же! — выпалила дочь.

Я ещё не решила, как к этому относиться, а она уже захлопнула дверь и затопала по ступеням вниз. Я развернулась и вскрикнула. Позади меня стояла мама — не моргая.

— Чёрт, мама! Я чуть…

— Чего это за цирк на Катюньке? — выдохнула мама.

— Кигуруми.

— Чего?

— Комбез, стилизованный под единорога. — Я обошла маму, прошлёпала на кухню и залпом допила остывший кофе. Взбаламученная гуща неприятно обволокла язык. 

— Чем размоднячей названо, тем блаженней! — Мама, как заправский мим, уже двигалась перед окном в танце бугаку, то вставая на цыпочки, то приседая, видимо выискивала сквозь листву сиреневый силуэт.  — Глянь, люди-то все обёртываются!

— Главное, чтобы иск не предъявили. — Я поспешила в ванную выполоскать кофейные крупинки, застрявшие чёрной икрой меж зубов. В зеркале пришлось встретиться с ужасом и возмущением маминого лица. Ей бы в театре играть!

— За что иск?

— За свёрнутые шеи, ма.

Возмущение в отражении сменилось маминым затылком. Лёгкое покачивание заколки в кудрях седых волос с остатками былой рыжины, щелчки автоподжига и саркастический настрой в уголках моих губ — ежедневный набор, необходимый для осязания уюта и равновесия. Маленький штрих в конце не помешает.

— Ты же хотела, чтобы она тепло одевалась. Так он тёплый! — успокоила я маму и себя за одно — когда заколка повернулась «к лесу задом», а обиженные морщинки вокруг её тонких губ исчезли. 

Осталось влезть в карандаш или дудочки, задрапироваться поверх выглаженного воротничка в кусочек мягкого джерси и… оказаться бы вечером в чьих-нибудь объятьях.

Дверца шкафа скрипнула подпругой старой клячи, пока я, облокотившись на неё, скользила взглядом по гнедому гардеробу. Да, всё для работы. Ломовой. Я точно не единорог. А все хотят единорогов! 

— До вечера! — крикнула я маме с лестничной площадки и поспешила вниз.  Правда, чуть не свалилась с непривычной платформы ботильонов, на ходу запихивая в тесные петли жёлтые смайлики Катькиной зелёной блузки и поправляя портупею, маловатую в талии. Выходя на улицу, я рассмеялась, представляя кипу исков на зелёного единорога в чёрной кожаной сбруе.