Каштановая почта

«Und solang du das nicht hast, dieses Stirb und werde! Bist du nur ein trüber Gast auf der dunklen Erde», — повторял я себе снова и снова, поднимаясь по металлической винтовой лестнице на третий этаж. Последнее четверостишье давалось мне хуже остальных. Я вообще плохо понимал смысл этого стихотворения, даже когда прочёл его перевод. «В искушении превратном прячет мир земную тяжесть. Возвратишься в тень обратно, если Духу крылья свяжешь». О какой тени говорит Гёте? О загробном мире? Просто о смерти? Что тогда за Дух? И кто и как может связать ему крылья? А главное — зачем?

Всё-таки отечественные поэты мне более понятны. Но стихотворение Гёте я должен выучить до вечера на курс немецкого. Вообще-то, я не должен был уже туда ходить. Я нашёл работу, и моих умений для неё хватало. Но мне не давала покоя мысль, что я могу лучше и больше. Да и надежды завести друзей в этой стране меня ещё не оставили.

Наверное, из-за чувства одиночества, которое преследовало меня после переезда в Германию два года назад, мне и понравилось моё новое место работы. Меня приняли на должность хаусмастера, то есть разнорабочего, в дом престарелых. Что-нибудь чинить и мастерить я любил с детства. А старичкам много не надо. Там дверь починить, тут полочку повесить. У одной старушки со второго этажа почти вся комната увешана распятиями, и меня попросили вбить гвоздь в стену для нового. Сестра поделилась, что у этой постоятельницы вся семья погибла в пожаре, и с тех пор она ищет утешения в вере.

Все жильцы привозят сюда любимые вещи: книги, фотографии, комнатные цветы. Иногда даже мебель или старую технику. Мне объяснили при приёме на работу, что здесь стараются создать частичку дома для каждого из этих людей, ведь это их последняя остановка перед Небом.  

Дом престарелых разделён на три уровня. На первом этаже, то есть нулевом по европейской системе, живут самые подвижные. Это я их так окрестил, чтобы ориентироваться. Жители первого этажа абсолютно самостоятельны, а здесь они оказались по той же причине, что и я, — одиночество. Они сами ходят гулять или по магазинам (аптека ведь тоже магазин), посещают врачей и церковь. А вечерами сидят в большой общей гостиной, играют в карты, смотрят футбольные матчи или олимпиады и вспоминают жизнь в то время, когда она била ключом. Люблю иногда делать вид, что ремонтирую что-нибудь в углу, чтобы послушать эти истории.

На втором, в моём понимании, этаже живут те, кому нужна небольшая помощь. Их водят под руку гулять в сад или приносят покупки. На втором этаже каждый день проводят зарядку и поют хором старые песни. Это такая профилактика деменции, но я не раз замечал, что все при этом веселятся.

На третьем же этаже обитают затворники. Здешние старички настолько плохи, что не могут выйти на улицу. Некоторые и вовсе больше не поднимаются с постели. Многие пережили инсульт (и не один), страдают деменцией и другими болезнями. На мой взгляд, слово «страдают» как нельзя точно описывает жизнь последнего этажа. Очень символично, что всех их собрали именно тут, как будто ближе других к Небу. Символично, но печально.

Поднявшись на третий этаж, я сначала направился к дежурным медсестрам. У них в углу большая комната со стеклянной дверью. Через неё я и помахал, давая о себе знать. Служебные помещения открываются специальными электронными ключами, и конкретно от таких дверей у меня ключа не было.

Светловолосая сестра — с почти квадратной фигурой, но лучезарной улыбкой — вышла ко мне. Я тоже улыбнулся в ответ и спросил, что им нужно починить.

— Hier, herr Romanov[1], — она кивком головы предложила мне следовать за ней.

Немцы и другие иностранцы читают мою фамилию как Романоф. Поначалу это резало уши, и я даже злился на них. Но однажды на интеграционных курсах в мою группу добавили парня из Сирии. Он каверкал каждое слово, какое только доводилось прочесть, а наша учительница, фрау Ритмаейер, терпеливо поправляла. И улыбалась. Они вообще много улыбаются. Новенький быстро выучил, как правильно читать немецкие слова, и учёба у него пошла лучше. А я понял, что если все вокруг терпеливо относятся к моему произношению и ошибкам, то и я могу привыкнуть к фамилии Романоф.

Меня провели в конец коридора вдоль одинаковых светло-коричневых дверей, а в самую последнюю сестра постучала. И сделала она это настолько тихонько, что я удивился. Старички обычно глуховаты. Но, видимо, не все, потому что из-за двери тут же послышалось разрешение войти. Моя провожатая отодвинула дверь в сторону, и мы вошли.

— Frau Belinski, wie geht es Ihnen?[2]  — сестричка подошла к старушке, сидящей в глубоком кресле изумрудного цвета.

Какая славянская фамилия, подумалось мне. И какая необычная старушка. В отличие от большинства других с этого этажа фрау Белинская выглядела нарядно и торжественно. Её абсолютно белые волосы были аккуратно уложены в пучок на самой макушке, на шее висела нитка жемчуга, на пальцы надеты золотые кольца с цветными камнями. Даже одета она была не во что-то, что я мог бы назвать домашним, а в персиковую блузку с короткими рукавами и светло-зелёную юбку, открывавшую чёрные туфли (не тапочки!) с большими блестящими пряжками.

Комнату свою фрау Белинская тоже обставила не так, как я ожидал. Во-первых, тут не было телевизора. Зато почти все полки занимали книги. Причём стояли они не корешками наружу, а желтоватыми срезами. Никаких домашних растений, распятий или банок с лекарствами я тоже не заметил. Но часть комнаты закрывала широкая ширма, разрисованная восточными мотивами. Наверное, за ней стояла постель. А самое необычное, на что я, кажется, откровенно уставился, — это скрипка, стоящая на специальной подставке на комоде прямо напротив кресла фрау Белинской.

— Mein Radio ist kaputt[3], — хрипло произнесла она, обращаясь скорее ко мне, чем к медсестре.

— Herr Romanov erledigt das[4], — сестра указала на меня, а я кивнул.

— Romanov? — переспросила старушка, глядя мне в глаза. — Und der Name?[5]

— Юрий, — представился я.

— Какое замечательное имя, — фрау Белинская заулыбалась, а потом повернулась снова к медсестре. — Sie könen ruhig gehen[6].

Когда мы остались вдвоём, старушка продолжила говорить на русском. Голос её мне больше не казался хриплым. Я уже не раз замечал, что, когда люди говорят на иностранных языках, они звучат иначе.

— Вы не против, если я буду звать вас просто по имени?

— Конечно, нет, — я мотнул головой. — А как мне к вам обращаться?

— Елена Александровна, если нетрудно. — Она заулыбалась ещё шире. — Так приятно услышать родную речь. И вдвойне приятнее, когда тебя называют по имени-отчеству, а не по фамилии. В этом есть определённый шарм.

— Наверное, для немцев это было бы сложновато выговорить, — предположил я. — Так вы говорите, радио сломалось?

— Да, оно тут, на столике, — Елена Александровна указала налево от своего кресла.

Мне пришлось подойти к ней с той стороны. Иначе я просто не видел столика, о котором она говорила. Кроме старого деревянного радио на белой ажурной салфетке, от которого отпала боковая стенка, там стояла хрустальная ваза с живыми цветами. Я вообще плохо различаю цветы. Могу только сказать, что эти в вазе были на длинных толстых стеблях и розовые.

— А что именно случилось с вашим радио? — осторожно спросил я.

Часто местные жители просто забывали включить что-то в розетку или требовали починить технику, в которой всего-навсего нужно было заменить батарейки. Мне кажется, одни вызывали мастера со скуки, а другие из вредности: просто потому, что им положено. Но фрау Белинская производила впечатление человека слишком хорошо воспитанного, чтобы развлекаться подобным образом.

— Моя добрая знакомая, фрау Хуберт, принесла мне вчера свежие гладиолусы, — начала Елена Александровна (так вот что это за цветы!) — и, видимо, намочила и руки, и вазу, пока ставила в неё букет. Как бы то ни было, но эта композиция слишком сильно ударила по столику, радио подпрыгнуло, стенка отвалилась, а наружу что-то выкатилось. Фрау Хуберт хотела было тут же исправить положение и самостоятельно починить радио, но я попросила её оставить это намеренье. А то она хотела влезть в прибор, не выдернув его из розетки. Скажите, Юрий, вы сможете починить это радио?

— Это очень старая модель, — сказал я, наклонившись к столику. — Думаю, будет лучше, если я сначала выясню в интернете его особенности. Вам не к спеху?

— В следующую пятницу будет концерт моих учеников. Я должна его послушать.

— Думаю, до этого времени я успею. Вы разрешите мне взять его с собой?

— Честно говоря… — Елена Александровна сделала долгую паузу, глядя не на меня, а на свою скрипку. — Честно говоря, я бы предпочла, чтобы вы чинили радио здесь.

— Хорошо, — кивнул я, — тогда вернусь к вам после обеда. Починю два шкафчика на втором и сразу к вам.

— Спасибо, Юра, — она слегка наклонила голову.

Я, как и обещал, сначала заглянул на второй этаж, а сразу же после обеда вернулся к необычной старушке.

— Ничего не нашли? — Елена Александровна скосила глаза в мою сторону, как только я вошёл к ней. Возможно, она не могла повернуть головы, а возможно, что и не хотела.

— С чего вы взяли? — удивился я. — Ваше радио чуть ли не первое в поисках в интернете.

— Вид у вас хмурый. Недовольный.

— Это скорее от местного обеда. — Я подавил приступ изжоги.

Когда я устраивался тут на работу, мне предложили проживание и питание, и я, не думав, согласился. А теперь пытался переварить какой-то картофель с горчичным соусом и уксусным привкусом.

— Понимаю, — улыбнулась Елена Александровна. — И что же с радио?

— Мне нужно ещё раз взглянуть, — я подошёл к столику. — Да, так и есть, — заключил я через несколько минут. — Видите ли, это очень старая модель. Стенки уже рассохлись. А катушки во время работы так вибрируют, что шатают корпус. Починить внутренности пять минут работы, но уже завтра может отвалиться другая стенка.

— И ничего нельзя придумать? — Её голос дрогнул. На мгновение мне показалось, что она сейчас заплачет.

Поднимаясь сюда из столовой, я думал предложить Елене Александровне покупку нового радио. Но её реакция на моё сообщение подтолкнула меня к другой мысли: возможно, это радио значит для неё гораздо больше, чем техника.

— У меня есть идея, — вздохнул я. Обнадёживать Елену Александровну я не хотел, но и разочаровать не мог. — Но это скорее эксперимент.  Что, если я заменю корпус?

— Это уже будет не то радио, — грустно усмехнулась она.

— Но только снаружи. Внутри это останется ваше любимое радио.

— Юрий, вы очень молоды, — вдруг заметила Елена Александровна. Я хотел было возразить, что мне тридцать три, но она не позволила. — Во всяком случае, намного младше меня, и наши взгляды на одни и те же вещи, несомненно, отличаются. Для меня очень важно, чтобы это радио выглядело так же, как и прежде.

— В таком случае, я мог бы попробовать отреставрировать корпус. Но я не знаю, поможет ли это.

— Я уверена, что поможет, — одобрительно кивнула старушка.

— Но это займёт больше времени, — поспешил добавить я.

— Давайте поступим так, — медленно произнесла Елена Александровна после короткой паузы, — вы будете приходить ко мне каждый день, скажем, с часу до трёх, и заниматься радио. Я объясню всё старшей сестре, чтобы никто не решил, будто вы тут какими-то личными делами занимаетесь.

— Хорошо, — я усмехнулся, когда она упомянула «личные дела». — Только сегодня я всё равно начать не могу. Я думал проклеить дощечки, которые постепенно превращаются обратно в труху. На родине я бы взял клей ПВА, но здесь продают только что-то вонючее на силикатной основе. Придётся варить клейстер и экспериментировать с пропорциями.

— Где-то внутри вас прячется отважный первооткрыватель. Мне нравится ваша идея. Сможете начать завтра же?

На следующий день я тихонько постучался в коричневую дверь и получил из-за неё разрешение войти. Елена Александровна была в платье из летящей ткани светло-голубого цвета. Жемчуг на её шее показался мне всё тем же, а вот кольцо на пальце было другим — с несколькими прозрачными камнями, собранными вместе. Туфли тоже были светлыми — кремовыми.

— Я попросила приготовить вам рабочее место, — сказала Елена Александровна, указывая на пустой стол под окном.

Раньше я мог видеть только часть этого стола (такие стояли в каждой комнате, похожие на самый обычный обеденный из тёмного лакированного дерева). Другая его часть скрывалась за ширмой, которая стояла теперь вплотную к кровати.

— Спасибо, а я подготовил несколько вариантов клейстера. — В корзинке я принёс несколько баночек.

На кухне мне одолжили кусок клеёнки, которую я расстелил на столе. Рядом с баночками разложил кисточки, тряпочки, инструменты и бумажные салфетки.

— Ваши приготовления напоминают мне о моём детстве, — мягко сказала старушка, — когда я ходила в школу искусств.

— Вы ходили в кружок папье-маше? — поинтересовался я. Моя бабушка когда-то много рассказывала мне об этом увлечении. В то время было популярным лепить фигурки и карнавальные маски из старых газет.

— Нет, я занималась музыкой, — объяснила Елена Александровна. — Четыре дня в неделю с пяти до семнадцати лет. Без перерывов на школьные каникулы.

Я невольно обернулся, чтобы взглянуть на скрипку на комоде.

— Да, я играла на скрипке, — подтвердила Елена Александровна и тут же протяжно вздохнула: — Но после двух инсультов не могу даже поднять смычок.  

— Поэтому вы начали преподавать? – Я повернулся к ней, вспоминая, как вчера она сказала, что радио нужно, чтобы послушать концерт её учеников.

— Вы хороший слушатель, Юра, — фрау Белинская улыбнулась.

— Вас очень интересно слушать, Елена Александровна, — я ответил на улыбку.

— А это уже подхалимаж, — теперь она весело посмеивалась.

— Ни в коем случае. — Я подошёл ближе, чтобы взять радио и перенести его на большой стол. — Я просто выполняю вашу просьбу.

Сначала я аккуратно разобрал корпус и отложил все «внутренности» в сторонку. Потом начал понемногу пропитывать одну из дощечек первым своим клейстером, чтобы посмотреть, скрепится ли обратно трухлявая древесина.

— Можно я спрошу кое-что личное, Елена Александровна? Если не захотите, не отвечайте.

— Спрашивайте.

— Вы из-за музыки переехали сюда? Чтобы построить карьеру за границей?

— Jajn — сказали бы наши друзья-немцы.

Я усмехнулся. Это выражение я слышал нечасто, но каждый раз оно казалось мне смешным. Чтобы его произнести, нужно скривиться, как будто откусил подгнивший лимон. Хотя, пожалуй, моё сравнение недалеко ушло от истины. Так говорят, когда нельзя точно сказать да или нет.

— Ох, это такая старая история, что я не уверена, что помню всё достоверно, — забеспокоилась Елена Александровна. Она заёрзала в своём зелёном кресле, как будто пыталась сесть ещё ровнее.

— А мне торопиться некуда, — подбодрил я.

— Когда-то на гастролях я думала, что в моём нынешнем возрасте напишу мемуары, а теперь едва ли могу ухватить карандаш. — Старушка было поникла, но тут же встряхнулась. — Ну хотя бы вы послушаете. Дайте-ка подумать, с чего лучше начать.

Она минуту-другую смотрела в окно, молча и слегка прищурившись, а потом вдруг встрепенулась, как будто хотела хлопнуть себя по лбу.

— Зачем же далеко ходить, когда вы сами сказали мне, с чего начать. Школа искусств!

Последние слова прозвучали как объявление в театре об антракте: громко, чётко и торжественно. И Елена Александровна начала свой рассказ.

— В класс скрипки меня записала бабушка. Она часто рассказывала, что мы древний дворянский род, а большевики, когда пришли к власти, отобрали у нас всё: деньги, поместья и, самое главное, честь. Не знаю, насколько это правда. Мой папа родился уже после революции и вырос образцовым советским гражданином. На бабушкины рассказы он качал головой, но ничего не говорил. А мне же безумно нравилось её слушать. Я помню, как представляла, что кружусь на балу в красивом платье и украшениях, хотя жизнь моя проходила в тесной хрущёвке. Ну, знаете, ковёр на одной стене, а на всю другую — шифоньер и сервант с хрусталем. Остатки роскоши.

— Как в мультфильме про Анастасию? — перебил я.

 Мне показалось, что Елена Александровна выдаёт диснеевскую историю за свою. Со старичками такое случается. Они видят что-нибудь в телевизоре или на улице и начинают путать, что происходило с ними на самом деле, а что нет.

— В каком мультфильме? — она слегка подалась в мою сторону.

— Есть такой мультик, в котором рассказывается, будто княжна Анастасия Романова выжила, но потеряла память, и как её судьба свела с её родной бабушкой.

Я как человек с фамилией Романов в школьные годы сильно интересовался историей царской семьи — и фактами, и домыслами.

— Знаете, мой юный друг, — старушка снисходительно улыбнулась, как будто я допустил детскую ошибку, что-то вроде заявления, что Солнце вращается вокруг Земли, — в те годы, когда я могла беззаботно сидеть у телевизора, в нём показывали только советские мультфильмы. А потом уже было не до развлечений. Кроме занятий в обычной школе и в классе скрипки, бабушка настаивала ещё и на иностранных языках. Она сама говорила по-французски. Это лишний раз меня убеждало в правдивости её дворянского происхождения, а значит, и моего тоже. И я с радостью проводила целые выходные то за скрипкой, то за учебниками.

— Так вы говорите ещё и по-французски? — Я отвлёкся от промакивания дощечки бумажной салфеткой.

— Нет, нам в школах тогда начали преподавать английский. И я стала путать одно с другим. Тогда мои родители попросили бабушку отложить уроки французского. Её это сильно расстроило, но папа смог убедить бабушку, что будущее за английским. Как видите, не ошибся.

Я горько усмехнулся. Мне самому всегда было не по пути с иностранными языками. Я родной — белорусский — не смог толком освоить. А когда оказался в Германии, и вовсе чуть было не отчаялся.

— В школу искусств ходило множество ребят, — продолжила Елена Александровна, глядя на свою скрипку. — Там я и познакомилась с Володей.

Старушка надолго замолчала. Я постеснялся смотреть на неё. Вдруг она вспомнила что-то, что хотела забыть? Незачем тогда настаивать. А то ещё с сердцем плохо станет. В мой первый день здесь мне подробно объясняли, что тогда делать. А ещё сказали, что лучше всего не доводить никого до сильных переживаний.

— Принести вам воды? — предложил я, вставая со стула.

— Да, пожалуйста, — хрипло ответила Елена Александровна, по-прежнему глядя только на скрипку.

Я ещё вчера заметил, что у неё в комнате нет ни одной пластиковой бутылки с водой, как у остальных, а на подоконнике стоял стеклянный графин и красивые хрустальные бокалы.

— Без газа? — спросил, беря графин.

Елена Александровна кивнула.

Я вышел и направился к дежурной сестре. Та, увидев графин, не потребовала объяснений. Просто вытащила бутылку воды из ящика и перелила её в графин. Когда я вернулся в комнату Елены Александровны, она сидела, откинувшись на спинку зелёного кресла, левой рукой поглаживая кольцо на правой. 

— Налить в бокал? — несмело спросил я. Никакой другой посуды я не заметил.

— Если вам нетрудно, — она улыбнулась.

Я взял бокал с подоконника, наполнил его и подал Елене Александровне. Она уверенно обхватила гранёную ножку. Её рука слегка дрожала, но она не пролила ни капли, пока пила.

— Спасибо, Юра, — старушка снова улыбнулась.

— Я думаю, что сегодня ничего больше с вашим радио не сделаю. Остаётся только оставить клей сохнуть под прессом. Можно взять ваши книги для этого? — я кивнул на заполненные полки.

Елена Александровна застыла, как будто задумалась, и, кажется, перестала дышать. Но всё же согласно кивнула.

 — Я приду завтра посмотреть, что из этого вышло, — добавил я, складывая стопку книг на деревянные дощечки.

Мне очень хотелось узнать историю Елены Александровны до конца, но нельзя же на неё давить и бередить старые раны. Лучше дать ей время.

— Я буду вас ждать, — она улыбнулась и, пожалуй, впервые взглянула мне в глаза.

На следующий день я принёс свой ноутбук. Елена Александровна сразу же поинтересовалась зачем. Она выглядела сегодня так же спокойно, как в нашу первую встречу. На ней были белая рубашка с кружевным воротником и белая длинная юбка, из-под которой выглядывали белые же лакированные тупые носки, вероятно, туфель. Из украшений Елена Александровна выбрала только браслет из больших плоских голубых камней разных форм.

— Вы говорили, вам некогда было смотреть мультики, — объяснил я. — И мне подумалось, что сейчас самое время. Я нашёл тот мультфильм про Анастасию. Правда, только на немецком. — Я поставил один из стульев прямо напротив старушки и водрузил на него свой ноутбук. — Но это же не проблема?

— Я раньше думала, что несерьёзно взрослым смотреть мультики или читать фантастику, — улыбнулась она. — Но, с другой стороны, когда, как не сейчас? Ведь завтра для меня может и не наступить.

Мне стало слегка не по себе, и я поскорей отвернулся к ноутбуку, чтобы включить «Анастасию», а потом пристроиться за столом и заняться радио. Мы совсем не разговаривали во время просмотра, но время от времени я поглядывал на Елену Александровну. Она то кивала, то посмеивалась, а пару раз у неё даже заблестели влагой глаза. А когда героиня танцевала вальс с вымышленным царём, старушка прикрыла глаза, прижала левый кулачок к груди, слегка раскачиваясь из стороны в сторону.

— А можно ещё раз вальс послушать? — спросила она в конце.

— Конечно, — я отмотал на нужное место, и мы послушали ещё раз.

— Чудесный вальс, — заключила фрау Белинская. — Вы придёте завтра?

— Да, я ведь ещё не закончил с вашим радио. — Я положил на дощечки стопки книжек. — До завтра, Елена Александровна.

На следующий день я не сразу заметил, как она одета, потому что глаза мне заволокли слёзы, выступившие от смеха.

— Случилось что-то плохое или вы услышали свежий анекдот? — поинтересовалась старушка, как только я вошёл.

— Скорее увидел. — Я всё ещё трясся от смеха. — Там, на первом этаже, как в сериале. Представьте только: живёт там одна фрау, назовем её фрау Мюллер, у которой завязались романтические отношения с другим постояльцем. Назовем его кавалер номер один.

— А что, есть и второй? — Елена Александровна подалась вперёд.

— Именно так сегодня и оказалось. — Я снимал книжки с дощечек. — Пока кавалер номер один «шептал» комплименты фрау Мюллер, — я громко выделил слово «шептал», и тут же объяснил: — Сам он глухой как тетерев. Даже с аппаратами в обоих ушах половины не слышит. А когда сам говорит, то пол-этажа в курсе, о чём именно. Так вот, сидели они, ворковали в общей гостиной, как подкатывает к ним кавалер номер два. 

— В каком это смысле «подкатывает»? — наверное, Елена Александровна знала молодёжный сленг.

— В самом прямом. С ходулями на колёсах подкатывает к парочке и заявляет, что тоже претендует на сердце фрау Мюллер, вызывает кавалера номер один на дуэль и кидает резиновую перчатку. У медсестёр, наверное, попросил.

— И что вас так рассмешило? — Елена Александровна будто обиделась. — Неужели вы думаете, у людей в нашем возрасте не может быть чувств?

— И в мыслях не было, — я, оправдываясь, приложил руку к сердцу. — Просто у этого кавалера номер два зрение уже ни на что не годится. У него линзы в очках толщиной с кулак, и перчатку он мимо противника бросил, в стену. А номер один, который глухой, его не расслышал и на весь этаж переспрашивал: «А?» Я со стороны наблюдал — это выглядело забавно. Ещё и сама фрау Мюллер взялась ходить вокруг них, приговаривая: «Ах, какой кошмар!»

— Это и правда забавно, — Елена Александровна сдержанно хихикнула. — А как ваши успехи с моим радио?

— Давайте проверим, — я подошёл к столу и аккуратно снял стопку книжек с одной из дощечек. — Вроде бы неплохо, но я бы для верности ещё в пару слоёв проклеил, чтобы наверняка.

— Управитесь до концерта? — с тревогой спросила Елена Александровна.

— Думаю, да. — Я вынул банку с клейстером из принесённой корзины. — Я давно хотел спросить, если можно, конечно, — я повернулся к фрау Белинской и только теперь заметил, что сегодня она надела костюм в жёлто-коричневую клетку с белой рубашкой. — А почему книги на полках стоят срезами вперёд, а не корешками?

— У меня очень… как бы это сказать… — тут она замялась и потёрла подбородок указательным пальцем. — Сумбурные чувства к автору.

— Это все книги одного и того же человека? — удивился я. — Сколько их тут?

Книжный стеллаж занимал почти всю стену. Кто мог сочинить столько романов?

— На самом деле это только одно произведение. Просто я в своё время выкупила весь тираж. Конечно, их было больше. Многие я подарила знакомым, университетам и разным библиотекам. Если вам интересна научная фантастика, возьмите и себе одну.

— Спасибо, Елена Александровна, не откажусь. Мне и правда часто хочется отвлечься на что-то вымышленное. Но зачем вам понадобился весь тираж? — Вопрос вырвался у меня быстрее, чем я подумал, а можно ли такое спрашивать.

— Прочитайте имя на обложке, — ласково сказала она.

Я взял в руки одну из книг, которыми прижимал дощечки. На жёлтой шершавой обложке было вытеснено название и имя автора: «“Гости с Плутона”, Владимир Белинский». Я протяжно вздохнул.

— Кажется, я оборвала свой рассказ именно на том, что познакомилась с Володей в школе искусств, — добавила Елена Александровна, когда мне стало ясно, что книгу написал её муж. — Он занимался в классе фортепиано, авиамоделирования, юных натуралистов и, кажется, ещё чечётки.

— Какой разносторонний человек, — хмыкнул я. Сам я в детстве только в футбол во дворе играл.

— Это верно, — улыбнулась фрау Белинская. — Но музыкальный слух у него был абсолютный. Он часто помогал настраивать инструменты перед разными нашими выступлениями. Так мы и познакомились. Мне было девять, у меня очень хорошо получалось играть на скрипке, и меня поставили выступить на отчётном концерте с ребятами постарше. И вот вхожу я в актовый зал художественной школы. Вся трясусь от волнения. Первое выступление. Ещё и со старшими. А мне никто не сказал, где мне встать на сцене. На репетициях я всегда в уголке была. Но на сцене в том самом месте кулиса. Если туда встану, меня будет не видно. Бродила я, значит, по сцене, спросить стеснялась. А все вокруг меня как будто и не замечают. Настраивают свои инструменты, поправляют галстуки или банты.

 Я постаралась самостоятельно себе место найти, но только всем мешала. На меня шикали и цокали. Как вдруг выскакивает из-за пианино Володя, как чёрт из табакерки. Я от испуга подпрыгнула и случайно толкнула рядом стоящего мальчика. А он задел ещё кого-то, и почти все, кто был на сцене, как костяшки домино, свалились с ног с грохотом. Ещё и барабанную стойку повалили.  Только тогда появился наш дирижёр, он же художественный руководитель. На меня все косо смотрели. Кто-то даже малышнёй обозвал. Но Володя мигом поставил инструменты обратно. Ещё и всю вину на себя взял.

— Но это же он вас напугал, — возмутился я. — Получается, он и виноват.

— Но, кроме нас с Володей, этого никто не знал, — развела руками фрау Белинская. — На концерте я заставила себя забыть о волнении и очень хорошо выступила. Как сейчас помню те первые аплодисменты. И мою бабушку в центре зала. Она помахала мне рукой. Мы должны были поклониться все вместе, взявшись за руки, но старшие ребята вытеснили меня назад, так что на поклоне меня не было видно.

— Затаили на вас обиду? — предположил я.

— Раньше я об этом не думала, но сейчас склоняюсь к тому, что вы правы. Многие и правда допустили несколько ошибок. Наверное, разнервничались после того падения. Как бы то ни было, сейчас это не важно. Я даже не знаю, живы ли они ещё. Но важно то, что после выступления за кулисами на столе, где я оставила футляр от моей скрипки, сидел каштановый почтальон с запиской для меня.

 

Продолжение следует.