Время чудовищ

I. Время неверных братьев

 

                                                       Памяти поэта Андрея Полонского и N.N., моих братьев

 

Каждому поэту я насильно прихожусь братом, живому или мёртвому — но больше второму.

Я знаю их глаза: они раскосые у черномазых, стеклянные у косоглазых и рубиновые у неверных.

 

Я опознáю их быстрее, чем барыга торчка, чем легавый торчка, чем торчок торчка: мы ближе, чем кровь и сахар, ближе нас лишь то, что расстилается за ярёмной веной возле её знаменитых горящих лесов.

 

Мы не оставляем наследства никому, кроме Бога:

нас ненавидят художники и обожают танцоры.

 

Наши дети будут растопкой для огня нашего,

наши рукописи будут растопкой для огня ихнего.

 

Мы пишем тексты для маршей наших врагов, пока они пишут панихиды для наших смертей.

Мы повязаны тем, что дальше крови и дальше греха — каждый, кто видел как сумасшедшие гурии,

   встав и заплакав, вспомнив любовь и стоянку,

   иероглифам прибавляют светотень,

   расставляют вымерших зверей по вольерам зоологического сада планет

   и обтачают чёрточки при помощи звуков,

   наш соучастник,

   и каждый изгнанник погибает благодарным,

   никто из нас не умирает неблагодарным,

   и никто из нас не умирает несчастным.

 

Хвала Милосердному: Он дозволил нам отрекаться от Господа ценой своей души.

Хвала Наилучшему из хитрецов: и ценой своей души

от языка не отречёшься.

 

 

II. Время неверных сестёр

 

                        Памяти поэтессы Софии Камилл, моей сестры

 

Твои острые зрачки с чёрными бровями —

зеркало для тела русской зимы;

окутаны тем, что они приобрели

на чёрных рынках языка —

петербургской пашминой,

ленинградским кашемиром.

 

Уж выпал снег, разве ты не видишь, глупенькая?

Возьми на радость немного снега с моих раскосых глаз

и протри слёзы с впалых щёк, девчонка:

уж далеко воскресенья —

быть может, ты пока побудешь мне сестрой?

 

 

III. Время неверных жён

 

камера обскура твоего глаза 

настигает меня даже во сне наяву

 

я ли раб твоих движений

ступай аккуратно

как будто балерина созданная касанием виолончели

ведь я отдаю фарфор своего одиночества

почти что задаром

 

ты будешь мне женой?

 

 

VI. Время чудовищ

 

Так вот, я неделю лежал в неотложке в Ломбардии:

когда кудрявая смуглая медсестра не говорила по-английски нормально

я звонил профессору туринского университета славистской кафедры что переводил мои стихи на итальянский

и сквозь него говорил

спасибо за кислород в вашем прекрасном краю в краю почти что магнолий что вы льёте в меня каждодневно и еженощно — так и сказал умный профессор еженощно — я смотрел в потолок и стены казалось плыли и с ними наверное плыл я всё немного смешалось в ломбардском краю магнолий —

чрез воздух по кислороду при помощи иголки плыли мы сквозь дыру в моём горле —

с помощью мелкой удобной деревянной койки подобно генуэзским купцам посланцам венецианских дожей и ханов никем не открытой ломбардии в поисках новых специй новых солей красной нефти золотой нефти серебряной нефти новейших рабов белых негров чёрных белых и вырожденцев и иждивенцев расстрелянных азиатских коммунистов повешенных магриба ренегатов мавританских релокантов узкоглазых мадагаскарцев силезских немцев судетских мадьяр турков балкан и всех неуказанных в списках во имя тех не верных неверных но то ещё помнящих место откуда когда-то дул тёплый ветер — он точно дул —

и всех кто откликнется на зов из лесов степей городов и пустот —

еженощно

мавроподобные женщины осеверённых каменных городов

льют мне в вены турецкую вену немецкую вину азиатские вина и костры не сожжёных белыми монголами городов

каждый день осквернённые раненные но не травмированные соратники попутчики соседних коек мои

рассказывают мне истории и учат жизни

каждый из них умирая от жизни учил меня жизни

 

первым был бородатый еврей кликавший себя приазовским жидом он сказал я счастлив был только в день расстрела царской семьи я любил лишь Россию Троцкого — не совок ягоды не америку милейковского не европу соросовского а Россию Бронштейна Льва Давыдовича Троцкого, брат, поверь:

           Кастро Донбасса с вороньим носом и нависшим веком ведёт партизан небесного Иерусалима сквозь Азовское море на Аль-Кудс через Петроград сначала мы захватим Вашингтон а потом Пекин так сказал мне Бог, наш общий Бог — и ты ведь тоже не для гетто был порожд   н, брат, поверь

пока ikh не shtarb — и трижды мы тоже не повторяем

 

вторым был побритый кавказский горец не то чеченец не то черкес он хитро это скрыл от врача сказав чеченцы не гниют а черкесы не черствеют говоривший лишь ушедший в горы то есть в океан на Мадагаскар в поисках Республики имени Бога поймёт ушедшего в лес

это было тогда, йа ахи, когда мы уходили из дома в леса как будто домой

навсегда уходили из дома когда к нам домой приходил продавец

сахара обещавший что горянкам

воздух долины больше не будет душен,

ich sterbe, ахи, ин ша Алла и ты увидишь

           Кастро Донбасса с вороньим носом и нависшим веком ведёт партизан небесного Иерусалима сквозь Азовское море на Аль-Кудс через Петроград сначала мы захватим Вашингтон а потом Пекин

ин ша Алла ты тоже увидишь в своих горах райские леса только не верь

ни газетам ни зв   здам

         

третьей была на чешку иль польку похожая длинноногая львовская немка ежедневно и еженощно укрывавшая от меня свои пепельные волосы говорившая брат мой прости

это я была той тайно обвенчанной с османом наш мир продавшим — это мне

халиф обещал что никогда неверный никогда лик свой никогда не умоет в Днестре Днепре Дрездене и Дарданеллах— это мне обещаны были земли ангельских знамён это мне обещаны были земли чёрных знамён это мне обещаны были земли счастья знамён это мне

обещан был русский Дрезден это мне обещан был русский Дрезден это мне обещан был русский Дрезден а я взамен

никогда не теряла контроль никогда не теряла контроль никогда не теряла контроль — это вместо меня он

выбрал Республику как околевшая собака

способная поверить лишь в неотвратимость бытия

ben ölüyorum — какие противные новые буквы, брат мой, но ты увидишь,

клянусь чёрной дрезденской кровью что польётся дунайской рекой согласно прогнозу врача через час из моего горла —

           Кастро Донбасса с вороньим носом и нависшим веком ведёт партизан небесного Иерусалима сквозь Азовское море на Аль-Кудс через Петроград сначала мы захватим Вашингтон а потом Пекин

 

а я лежал на койке и говорил почти узкоглазой кудрявой смуглянке медсестре,

sorella, а разве через УЗИ вам не видно

что у меня из лёгких уже растут магнолии: их коралловые коричневые корни опутали мою грудь в три прогиба и я готов уж плодоносить моё имя будет ли произнесено тобою

 

а та словно рыба пускает пузырьки отвечает на итальянском и почему-то я почти понимаю – это не цветы это не болезнь а почти что абсолют почти что рывок — в расслоение где каждая гондола на службе у океана будет учтена где твоё горло произнести моё имя будет достойно

 

бездна это больница для сердца

океан вылечит твои лёгкие а магнолиям в твоей груди не нужно солнце

настало время чудовищ

спи человек

ночь на нашей стороне

миллионы услышат ночь