Держусь закона сингармонизма

Орал Арукенова. абонОмент: стихи. — Алматы: Дактиль, 2025. — 74 с.

 

В самом названии пятой — и первой поэтической — книги казахстанского писателя, поэта, литературоведа, переводчицы Орал Арукеновой заключён вызов, вряд ли слышный во всём его объёме жителям иных русскоязычных областей мира, но соотечественниками автора считываемый моментально. Остальным в сноске к стихотворению, запрятанному вглубь книги, объясняется: «АбонОмент — произношение слова “абонемент” казахами согласно закону созвучия (сингармонизма) на казахском языке. Такое произношение было популярным объектом насмешек в советское время, особенно среди студентов». Поэт (лирический субъект; оба они вместе) упорствует в этой как будто неправильности как в части самой себя, сопротивляется диктату нормы, какой бы облик та ни принимала, — уже на том хотя бы основании, что это диктат, имеющий своим подтекстом (и даже своим прямым текстом) указание на второсортность нормируемого:

 

держусь

закона сингармонизма

когда вместо меня

видят жир и кровь

на щеках

за щеками

мысленно проговариваю

абонОмент

когда велик соблазн

выгодного союза

прибыльной войны

сильного покровителя

лжи во спасение

 

Звучит несколько декларативно, даже прямолинейно — тексты второй части книги вообще заметно тяготеют к прямоте высказывания (впрочем, в этой второй части и темы таковы, что слишком уж к этому располагают). Но факт есть факт: «АбонОмент» — едва ли не прежде всего прочего — книга упорства. Упорства перед лицом того, что угрожает человеку и, в конечном счёте, отрицает его.

И чем бы это отрицающее ни было — ему, говорит поэт каждым из стихотворений книги, и необходимо, и возможно сопротивляться.

Понятно, что у автора были свои резоны выстроить книгу именно в том порядке, который мы видим. Но, вообще-то, чувствуется сильный соблазн с автором поспорить и поменять, хотя бы в читательском воображении, первую и вторую части книги местами, поскольку вторая — о преходящем, первая — о коренном и неустранимом, и смысловой фундамент книги образует, кажется, именно она.

Вторая часть, «Перманентный ақыр заман», — о человеке в истории, в её так называемых актуальных событиях. И тут много прямо-публицистического, буквально злободневного: коронавирус («в супермаркете девушка в кепке / просит держать дистанцию / мужчина в заношенной маске / злобно бурчит напирает»), казахстанские события первых дней января 2022 года, когда на помощь властям пришли войска некоторого северного государства (стихотворение об этом, «Туманный январь», — буквально репортаж с тогдашних алматинских улиц, хоть на газетную страницу его — оно не будет там чужеродным: «жители города яблок / не сразу поняли разницу / между хлопками петард / и стрельбой автомата / из окон домов / несмелыми струйками / сквозь грохот и гарь / пробивались молитвы <…> клубами расползалась паника / неотвеченных сообщений / звонков / возбуждённые возгласы / уф вы живы / что там у вас происходит…»); события, инициированные в феврале того же года тем же северным государством. Обо всём этом поэт высказывается предельно жёстко и совершенно прямо.

Живущая в Алматы, получившая несколько образований, одно из которых — европейское (алматинский Институт иностранных языков, школа менеджмента в Гамбурге и Открытая литературная школа Алматы), имеющая степень магистра права и степень доктора философии по литературоведению, Арукенова мыслит — изнутри казахстанского контекста — европейскими категориями и по меньшей мере на двух языках. Или скорее в её случае есть основания говорить о русском и казахском как частях одного континуума, между которыми нет границ: два языка постоянно проникают друг в друга, обмениваются элементами, — казахские слова включаются в русскую речь на равных правах, оказываются её продолжением и уточнением: «жизнь освещал шанырақ», «аресты / расстрелы / раскулачивание / депортация / ашаршылық», «от безысходности потолков / протекающих крыш / спасали аруақтар / бегство ложь», «встречаем очередной мүшел», «безголосый бақсы», «голос сохранил удивительный — шүкіршілік», «синяя птица / сквозь шумный порог / свистит: / екі дүние бір қадам». Иногда в её поэтическую речь попадают и элементы других языков: «разновидность дрозда окраса royal blue»; Исторические же события побуждают её к тому, чтобы, совсем нетипичным для казахстанского поэта образом, заговорить и ещё на одном языке: «свята вiйна», «бог не выдаст — свинья не съест / старший брат совершает жертву / брати і сестри молодші / відгукніться кровні та названі / старший брат поспішає / на допомогу».

Вообще, кажется, русский язык, изначально не единственный в устах автора, здесь перерастает русскость как таковую. Опыт, обломки которого — режущие, колющие, нерастворимые — обильно застряли в этой речевой ткани, — куда скорее общесоветский, чем русский: «портреты сталина над кроватями», «кто более матери-истории ценен», и это опыт по существу травматический. Всё устройство поэтической речи Арукеновой, заметная, хоть и не очень большая, часть которой — память о советском прошлом (большей частью — недобрая: так, даже теперь, спустя десятилетия после краха советской власти, оказывается непреодолённым «привычный / генетический страх / смотреть дышать слушать / разговаривать на родном»), превращается в анализ большой исторической ситуации, на которую пришлась собственная жизнь поэта, а тем самым — и собственных биографических обстоятельств.

Кстати, ақыр заман — это конец света. Название этой части книги уже само по себе — суждение автора об истории, обозначение занятой по отношению к ней позиции.

Арукенова — исторический пессимист и насчёт происходящего в истории — что бы в ней ни происходило — нисколько не обольщается.

 

на север на запад на юг

с востока прольётся свет

и дети снова пойдут в школу

их научат любить родину

по тезисам новых тиранов

 

Впрочем, ничего, дающего возможность обольститься, в наблюдаемой автором истории как раз и не происходит. Об этом поэт говорит, как мы уже заметили, резко — но притом стоически-сдержанно, не повышая голоса, — почти отстранённо (характерное, если не сказать — типичное отсутствие знаков препинания в её верлибрах такой отстранённости только способствует).

И кстати же: говоря об исторических событиях, Арукенова на самом-то деле и не думает ограничиваться публицистическими высказываниями. Она неизменно удерживает в поле внимания и метафизический план происходящего:

 

в сером небе ни звёзд ни луны

лишь отблески взрывов

на стёклах высотки

весь мир растворился

в дыме и хаосе

 

Это — суждение метафизического порядка: то, что делают люди, меняет состояние и качество не только их самих и ближайшей среды их обитания, но мира в целом.

В событиях же, начавшихся к северо-западу от Казахстана в том же 2022 году, поэт усматривает полную аналогию того, что случилось между Каином и Авелем, прямое продолжение этого: насыщенность текста об этом (того самого текста, что к концу переходит в украинскую речь) историческими и цивилизационными реалиями: нефтяные качалки, гептиловое поле, заброшенные урановые рудники… — нисколько не заслоняет того, что для автора речь идёт о событиях библейского масштаба. Включение же в стихотворение об этом казахских слов — верное свидетельство того, что в глазах поэта происходящее имеет прямое отношение к судьбе её собственной страны:

 

убивал самоназванный

старший брат-земледелец

младшего брата кочевника

недобил — покалечил

зато бог не изгнал с земли

густо политой братской кровью

младший знай благодарит —

шүкіршілік

 

Первая же часть книги, «Внутренняя волчица шепчет», — о человеке в бытии, наедине с бытием. Голосом, предшествующим всякой истории, внутренняя волчица Арукеновой (это она, волчица, настоятельно рекомендует лирической героине не ступать «в союзы и партии») говорит о том, чего не в силах изменить и отменить никакие исторические события, с чем каждый из нас всегда один на один: время, разлуки и утраты, одиночество, смертность, смерть. И при всей чудовищности истории это гораздо труднее, чем она.

 

не только боги теряют веру

человек тоже

совершает самоубийство

 

Так вот, поэт начинает книгу сразу с глубочайших, предельных основ жизни. С первой же страницы она обращает внимание на неразделимость самого важного и самого трудного — и тут же вкладывает в руку лирической героине (заодно — и читателю) ключевую фразу, с помощью которой на протяжении всего стихотворного повествования той предстоит защищаться: «я говорю себе не бойся».

 

мама говорила

нет ничего прекраснее слова

ужаснее слова

папа говорил

нет ничего важнее истины

страшнее истины

внутренняя волчица шепчет

нет ничего сильнее крови

беззащитнее крова

я говорю себе не бойся

это всего лишь слова:

истина, кровь, дом

 

В этой части книги речь идёт о константах. «Неизменны, — говорит Арукенова, — лишь голод жажда / рождение смерть / и времена года» (почему-то в этом слышится отголосок ахматовского: «Неистощима только синева / Небесная и милосердье Бога». Только более горький). Но поэт, чуткий к сиюминутному, живущий «в разных столетиях / одновременно / в пятнадцатом и двадцать первом», именно это и видит. Сиюминутное тут, кажется, нужно единственно для того, чтобы с его помощью, сквозь него видеть неизменное, действующее «в разных столетиях». И если уж что даёт опоры и освобождает — помимо, разумеется, выдерживания закона внутреннего, личного сингармонизма, такого соотношения элементов бытия, который свойствен и органичен именно тебе, — так это сиюминутное, оно же и вечное:

 

украдкой иду в парк

смотреть

как кривая урючина

обернулась в живое облако

света, запаха, ветра

украдкой иду дышать

цветением яблони

вишни с лёгкой горчинкой

украдкой

слушать течение реки <…>

 

Так говорит поэт в, пожалуй, наиболее насыщенном кислородом стихотворении книги.

Основной предмет поэтической рефлексии (я бы сказала даже — поэтического исследования) в обеих частях книги, по существу, один: уязвимость («солнце высвечивает мою уязвимость…» — да всё, всё высвечивает её), уязвлённость, постоянная уязвляемость человека, неисцелимая горечь и трагизм удела человеческого (нет, ещё точнее: упрямая, дерзкая стойкость человека вопреки всему этому, в прямое следствие всего этого). Просто этот предмет увиден в разных ракурсах, на разных уровнях: от исторического и повседневного — до экзистенциального: до антропологических констант, до оголённых структур существования.